Неточные совпадения
Затем она
еще раз гордо и с достоинством осмотрела своих гостей и вдруг с особенною заботливостью осведомилась громко и через стол у глухого старичка: «Не хочет ли он
еще жаркого и давали ли ему лиссабонского?» Старичок не
ответил и долго не мог понять, о чем его спрашивают, хотя соседи для смеху даже стали его расталкивать. Он только озирался кругом разиня рот, чем
еще больше поджег общую веселость.
— Разумеется, так! —
ответил Раскольников. «А что-то ты завтра скажешь?» — подумал он про себя. Странное дело, до сих пор
еще ни
разу не приходило ему в голову: «что подумает Разумихин, когда узнает?» Подумав это, Раскольников пристально поглядел на него. Теперешним же отчетом Разумихина о посещении Порфирия он очень немного был заинтересован: так много убыло с тех пор и прибавилось!..
Анна Андреевна, жена его, провинциальная кокетка,
еще не совсем пожилых лет, воспитанная вполовину на романах и альбомах, вполовину на хлопотах в своей кладовой и девичьей. Очень любопытна и при случае выказывает тщеславие. Берет иногда власть над мужем потому только, что тот не находится, что
отвечать ей; но власть эта распространяется только на мелочи и состоит в выговорах и насмешках. Она четыре
раза переодевается в разные платья в продолжение пьесы.
Она грозно посмотрела на него и, не
отвечая на его поклон, продолжала, топая ногой, считать: «Un, deux, trois, un, deux, trois», [
Раз, два, три,
раз, два, три (фр.).] —
еще громче и повелительнее, чем прежде.
— Я? четвертый день, —
ответил Вронский,
еще раз внимательно вглядываясь в лицо товарища.
Марина не
ответила. Он взглянул на нее, — она сидела, закинув руки за шею; солнце, освещая голову ее, золотило нити волос, розовое ухо, румяную щеку; глаза Марины прикрыты ресницами, губы плотно сжаты. Самгин невольно загляделся на ее лицо, фигуру. И
еще раз подумал с недоумением, почти со злобой: «Чем же все-таки она живет?»
«Да, она умнеет», —
еще раз подумал Самгин и приласкал ее. Сознание своего превосходства над людями иногда возвышалось у Клима до желания быть великодушным с ними. В такие минуты он стал говорить с Никоновой ласково, даже пытался вызвать ее на откровенность; хотя это желание разбудила в нем Варвара, она стала относиться к новой знакомой очень приветливо, но как бы испытующе. На вопрос Клима «почему?» — она
ответила...
«Отвези в последний
раз в Саймонстоун, — сказал я не без грусти, — завтра утром приезжай за нами». — «Yes, sir, —
отвечал он, — а знаете ли, — прибавил потом, — что пришло
еще русское судно?» — «Какое? когда?» — «Вчера вечером», —
отвечал он.
— Позвольте вас, милостивый государь, предупредить и
еще раз вам напомнить, если вы только не знали того, — с особенным и весьма строгим внушением проговорил прокурор, — что вы имеете полное право не
отвечать на предлагаемые вам теперь вопросы, а мы, обратно, никакого не имеем права вымогать у вас ответы, если вы сами уклоняетесь
отвечать по той или другой причине.
«Вы спрашиваете, что я именно ощущал в ту минуту, когда у противника прощения просил, —
отвечаю я ему, — но я вам лучше с самого начала расскажу, чего другим
еще не рассказывал», — и рассказал ему все, что произошло у меня с Афанасием и как поклонился ему до земли. «Из сего сами можете видеть, — заключил я ему, — что уже во время поединка мне легче было, ибо начал я
еще дома, и
раз только на эту дорогу вступил, то все дальнейшее пошло не только не трудно, а даже радостно и весело».
Переписка продолжалась
еще три — четыре месяца, — деятельно со стороны Кирсановых, небрежно и скудно со стороны их корреспондента. Потом он и вовсе перестал
отвечать на их письма; по всему видно было, что он только хотел передать Вере Павловне и ее мужу те мысли Лопухова, из которых составилось такое длинное первое письмо его, а исполнив эту обязанность, почел дальнейшую переписку излишнею. Оставшись
раза два — три без ответа, Кирсановы поняли это и перестали писать.
Так прошло у них время третьего года и прошлого года, так идет у них и нынешний год, и зима нынешнего года уж почти проходила, снег начинал таять, и Вера Павловна спрашивала: «да будет ли
еще хоть один морозный день, чтобы хоть
еще раз устроить зимний пикник?», и никто не мог
отвечать на ее вопрос, только день проходил за днем, все оттепелью, и с каждым днем вероятность зимнего пикника уменьшалась.
Погруженный в свои мысли, Чечевицын ничего не
ответил на этот вопрос, а только сильно надул щеки и сделал такой вздох, как будто ему было очень жарко. Он
еще раз поднял глаза на Катю и сказал...
На краю полянки старик обернулся и
еще раз посмотрел на место, где столько лет он провел в одиночестве. Увидев меня, он махнул мне рукой, я
ответил ему тем же и почувствовал на руке своей браслет.
Повторив
еще раз, что ему труднее других говорить, он заключил, что не может отказаться от надежды, что Настасья Филипповна не
ответит ему презрением, если он выразит свое искреннее желание обеспечить ее участь в будущем и предложит ей сумму в семьдесят пять тысяч рублей.
Я
отвечал ему, что если он будет приходить ко мне как «утешитель» (потому что, если бы даже он и молчал, то все-таки приходил бы как утешитель, я это объяснил ему), то ведь этим он мне будет, стало быть, каждый
раз напоминать
еще больше о смерти.
Адвокат ничего не
ответил, а только
еще раз пожал плечами и с улыбкой посмотрел на Галактиона. Происходило что-то непонятное для последнего, и он начинал испытывать смущение.
— Этого не знаю, —
отвечал Патап Максимыч. — Покамест у Груни останется, а потом вместе с ней в город поедет, к Колышкиным. И не
раз еще придется ей до Рождества съездить туда.
— Большого знакомства не имел, а кой у кого встречались, —
ответил Петр Степаныч. — Мельница
еще у него на Иргизе, как
раз возле немецких колоний.
— Довольно знаем и Зиновья Алексеича, и Татьяну Андревну, и девиц ихних, —
отвечала Таифа. — Не
раз у них гащивала, как они
еще на мельнице жили.
— Так это хлысты. Фармазонами их
еще в народе зовут, —
ответил Чубалов. — Нет, Бог миловал, никогда на их проклятых сборищах не бывал. А встречаться встречался и не
раз беседовал с ними.
— Да что я за баламутница в самом деле? — резко
ответила Фленушка. — Что в своей обители иной
раз посмеюсь, иной
раз песню мирскую спою?.. Так это, матушка, дома делается, при своих, не у чужих людей на глазах… Вспомнить бы тебе про себя, как в самой-то тебе молодая кровь
еще бродила.
— Никому я никогда не пророчила, — кротко
ответила знахарка. — Советы даю, пророчицей не бывала. Правда, простому человеку мало добрый совет подать, надо, чтоб он его исполнял как следует… Тут иной
раз приходится и наговорить, и нашептать, и пригрозить неведомою силой, если он не исполнит совета. Что станешь делать? Народ темный, пока темными
еще путями надо вести его.
— Верно сказать не могу, —
отвечал игумен. — С сибиряками-то в последний
раз я
еще у Макарья виделся; обещали за зиму фунтов пяток переслать, да вот что-то не шлют.
Я
ответил, что я начал как
раз роман и постараюсь высылать его так, чтобы он мог
еще быть напечатан к концу текущего года.
И он ушел. Настасья Петровна
еще раз обняла Егорушку, обозвала его ангельчиком и, заплаканная, стала собирать на стол. Через три минуты Егорушка уж сидел рядом с ней,
отвечал на ее бесконечные расспросы и ел жирные горячие щи.
Я
ответил, что покамест наверное ничего
еще нельзя сказать, что кризис будет дней через пять-шесть. Для меня началось ужасное время. Мать и дочь не могли допустить и мысли, чтоб их мальчик умер; для его спасения они были готовы на все. Мне приходилось посещать больного
раза по три в день; это было совершенно бесполезно, но они своею настойчивостью умели заставить меня.
— О, я не вам! — быстро
ответил я, но уж Стебельков непозволительно рассмеялся, и именно, как объяснилось после, тому, что Дарзан назвал меня князем. Адская моя фамилия и тут подгадила. Даже и теперь краснею от мысли, что я, от стыда конечно, не посмел в ту минуту поднять эту глупость и не заявил вслух, что я — просто Долгорукий. Это случилось
еще в первый
раз в моей жизни. Дарзан в недоумении глядел на меня и на смеющегося Стебелькова.
— Ну, это мы увидим, —
отвечал Розанов и, сбросив шубу, достал свою карточку, на которой
еще прежде было написано: «В четвертый и последний
раз прошу вас принять меня на самое короткое время. Я должен говорить с вами по делу вашей свояченицы и смею вас уверить, что если вы не удостоите меня этой чести в вашем кабинете, то я заговорю с вами в другом месте».
— Очень рада, очень рада! —
ответила она и
еще раз пожала ему руку.
— Часто хвораю, —
отвечала спокойно Лиза и,
еще раз позвав за собою Розанова, пошла впереди его через переднюю по коридору. Вдоль темного коридора Розанов заметил несколько дверей влево и, наконец, вошел за Лизою в довольно большую комнату, окрашенную желтою краскою.
— За это ничего!.. Это каламбур, а каламбуры великий князь сам отличные говорит… Каратыгин Петр [Каратыгин Петр Андреевич (1805—1879) — актер и водевилист.] не то
еще сказал даже государю…
Раз Николай Павлович и Михаил Павлович пришли в театре на сцену… Великий князь что-то такое сострил. Тогда государь обращается к Каратыгину и говорит: «Брат у тебя хлеб отбивает!» — «Ничего, ваше величество, —
ответил Каратыгин, — лишь бы только мне соль оставил!»
Лукерья — прислуга — приходит и стучится, он не
отвечает, потом
еще раз,
еще раз.
— Конечно-с!.. Какое же право я имею на них сердиться? Случай весьма обыкновенный. Мне много
еще раз, вероятно, в жизни придется влюбиться несчастным образом! — усиливался Павел
ответить насмешливым голосом: ему совестно было перед Фатеевой тех рыданий, которые готовы были вырваться из его груди.
— Вероятно! —
отвечала Фатеева, как-то судорожно передернув плечами. — Он здесь, ко всем для меня удовольствиям, возлюбленную
еще завел… Все же при мне немножко неловко… Сам мне даже как-то
раз говорил, чтобы я ехала в деревню.
— Он у меня, ваше превосходительство, один! —
отвечал полковник. — Здоровья слабого… Там, пожалуй, как
раз затрут… Знаю я эту военную службу, а в нынешних армейских полках и сопьется
еще, пожалуй!
Они поехали. На Мещанской они взобрались на самый верхний этаж, и в одну дверь генерал позвонил. Никто не
ответил. Генерал позвонил
еще раз, уже посильней; послышались, наконец, шаги.
Макар ничего не
отвечал, а только загородил своею фигурой дверь, когда Авгарь поднялась и сделала попытку вырваться из избушки. Она остановилась против него и быстро посмотрела прямо в глаза каким-то остановившимся взглядом, точно хотела
еще раз убедиться, что это он.
Она не
ответила и в бессилии закрыла глаза. Бледное ее лицо стало точно у мертвой. Она заснула почти мгновенно. Шатов посмотрел кругом, поправил свечу, посмотрел
еще раз в беспокойстве на ее лицо, крепко сжал пред собой руки и на цыпочках вышел из комнаты в сени. На верху лестницы он уперся лицом в угол и простоял так минут десять, безмолвно и недвижимо. Простоял бы и дольше, но вдруг внизу послышались тихие, осторожные шаги. Кто-то подымался вверх. Шатов вспомнил, что забыл запереть калитку.
— Не беспокойтесь, я вас не обманываю, — довольно холодно продолжал Ставрогин, с видом человека, исполняющего только обязанность. — Вы экзаменуете, что мне известно? Мне известно, что вы вступили в это общество за границей, два года тому назад, и
еще при старой его организации, как
раз пред вашею поездкой в Америку и, кажется, тотчас же после нашего последнего разговора, о котором вы так много написали мне из Америки в вашем письме. Кстати, извините, что я не
ответил вам тоже письмом, а ограничился…
— Это точно-с, что поначалу дело было трудное, —
отвечал он, — в первый
раз, как был я
еще неопытен, они меня лихо надули.
Ласково глядя в лицо ему, она
ответила на вопрос, — он же
еще раз сильно тряхнул ее руку и тихонько, суховато засмеялся ломающимся смехом.
Он
еще раз окинул взглядом Степана, не
отвечая, повернулся и вышел. Я тогда забыл запереть дверь, и он вошел незамеченным.
— Я не так понял маму. Она подробнее все рассказала мне, — она нисколько не сомневается, что ты веришь в бога, ей только было неприятно, что ты так необдуманно и грубо
ответил сестрам, что они могли тебя понять в нежелательном смысле…
Еще раз прошу, прости, брат, меня!
Царь зевнул
еще раз, но не
отвечал ничего, и Годунов, улавливая каждую черту лица его, не прочел на нем никакого признака ни явного, ни скрытого гнева. Напротив, он заметил, что царю понравилось намерение Серебряного предаться на его волю.
— Мать моя часто плакала… Бывало, все улягутся в доме, она я примется плакать… да так горько, навзрыд! А когда я стану спрашивать, о чем она горюет, она мне ничего не
отвечает, а только обнимет меня крепче и рыдает
еще горше. Один
раз отец вернулся из города и подал матери какую-то бумагу.
Отвечаем: удовольствие это доставило нам чтение повести г. Калиновича, имя которого, сколько помнится, в первый
раз еще встречаем мы в печати; тем приятнее для нас признать в нем умного, образованного и талантливого беллетриста.
Ему
отвечала жена Зыкова: «Друга вашего, к которому вы пишете, более не существует на свете: две недели, как он умер, все ожидая хоть
еще раз увидеться с вами.
— Благодарю вас, благодарю, —
отвечал князь, сжимая
еще раз руку пристава.
Девочка не
отвечала на мои скорые и беспорядочные вопросы. Молча отвернулась она и тихо пошла из комнаты. Я был так поражен, что уж и не удерживал и не расспрашивал ее более. Она остановилась
еще раз на пороге и, полуоборотившись ко мне, спросила...